СТРУКТУРА РЕСТАВРАЦИОННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Обычно любые теоретические рассуждения о реставрации начинаются с поисков удовлетворительного определения этого понятия. Предложено уже немало формулировок. Однако до общего согласия еще далеко. Приведем лишь одно из последних по времени публикации определение В.В. Зверева, который, стремясь к максимальной точности своих суждений, предлагает объяснение понятия через два термина: консервация и реставрация. Согласно этой версии, консервация представляет собой сумму мероприятий, «направленных на сохранение подлинной физической субстанции объекта». В свою очередь, реставрация — это «часть конструктивно вынужденных восстановительных работ, приближающих объект к первоначальному виду»¹. Ясно, что к каким бы формулировкам мы ни обратились, везде речь будет идти о некотором воздействии, опосредованном или непосредственном, человека (субъекта) на объект. Поэтому целесообразно в качестве рабочей, то есть первой и самой общей, дефиниции использовать определение, предложенное Ч. Бранди, который считал, что «обычно под реставрацией понимается любое действие, направленное на восстановление продукта человеческой деятельности»². Подспудно во всех определениях реставрационной деятельности присутствует стремление жестко связать ее с какой-либо конкретной формой деятельности: технической, художественной, научной или эстетической. Однако с более общей философской точки зрения деятельность человека является «актуальным бытием субъективно-объективного отношения, совокупностью всех форм активности взаимодействующих субъектов, направленной на объекты внешнего мира и превращающей их с помощью других объектов (орудий, средств деятельности) в объекты третьего рода (продукты деятельности, вещи, предметы культуры)»³. Рассматривая проблему на этом уровне, мы сразу же с очевидностью можем выделить особенность реставрационной деятельности.

Во-первых, она по определению направлена на объекты третьего рода, каковым являются памятники культуры, и в этом принципиально отличается от художественной творческой деятельности. Творчество же имеет своим результатом как раз продукты третьего рода, преобразуя материю в произведение. И даже в том случае, когда реставрационная деятельность направлена на объекты первого рода, скажем, на природный ландшафт, она нацелена на сохранение или восстановление объекта. Во-вторых, реставрационная деятельность направлена на сохранение, а не на «превращение» того, что уже произведено. Правда, можно заметить, что реставрация подчас ведет к «приращению» реставрируемого произведения.

Таким образом, когда мы говорим о деятельности, то всегда имеем в виду какую-то реальную, особенную деятельность. Эта особенность возникает, согласно концепции А.Н. Леонтьева (1903 — 1979), как ответ на определенную потребность субъекта. На основании первого предложенного определения становится очевидным, что обозначить особенность деятельности можно только с помощью выявления предмета деятельности: «Ведь именно предмет деятельности и придает ей определенную направленность».

Сейчас для нас важно, что в структуре деятельности выявился ее предмет, который выступает в качестве компонента действительного мотива деятельности. Без исходного мотива, побуждающего к тем или иным действиям, не может быть того сложного процесса, который мы называем деятельностью. Здесь важно отметить, что мотивы могут быть и являются на самом деле различными или сложносоставными, как следует из определений реставрационной деятельности и фактов ее истории. Ведь даже простая консервация физической субстанции предполагает не только сохранение статус-кво объекта, но и некоторое восстановление прочности, функций, ликвидацию деформаций, возникших в результате разрушения или повреждения материальной формы. Консервация редко обходится без восстановления, или восполнения, хотя бы и частичного, утрат конструктивных элементов (части несущих конструкций в архитектуре, элементов основы или грунта в живописи и т.д.). Мотив по сути своей уже есть выражение объективно-субъективного отношения.

При этом мотив составляет исходный, глубинный системообразующий элемент деятельности, чаще всего неосознаваемый полностью. Мотив проявляется на индивидуальном, личностном уровне. Именно он трактуется в психологической науке как «основание или основа волевого действия». Следовательно, прежде чем человек что-либо решит, он должен начать поиски соответствующих мотивов: акт решения предваряется процессом мотивации. Мотивация несет в себе исходную ценностную ориентацию, так как в ней проявляется осознание «ценности для меня», а следовательно, и содержится оправдание дальнейшего поведения. Для нас крайне важно отметить, что мотив, таким образом, не исчерпывается «состоянием сохранности памятника», как утверждают многие специалисты. Состояние сохранности или степень разрушения объекта действительно отчасти определяют методику реставрации, но не мотивируют отношение, выражаемое действием.

Другой составляющей деятельности является действие, которое актуализирует мотив, превращая его в процесс, «подчиненный представлению о том результате, который должен быть достигнут, то есть процесс подчиненный сознательной цели»⁵. Таким образом, деятельность складывается из цепочки: «предмет — мотив — цель — действие». Если мотив выражает субъективную потребность, то цель выражает ее на вербализированном, осознанном уровне. Здесь уже можно говорить о социальной обусловленности, общественном значении цели. Она объединяет индивидуальные мотивы, подводя их под знаменатель всеобщей потребности.

Цель, формируясь на уровне мышления, тем самым предстает не столько отражением, сколько полаганием действительности. Далеко не всегда удается разделить мотив и цель. Можно сказать, что они выражают внутреннее и внешнее процесса деятельности. Если вновь вспомнить наставления митрополита Иоанна, который в своих «церковных правилах» предписывал бережно сохранять древние иконы в «огражденных местах», где их «не могли бы касаться ни человек, ни животное, ни вообще что-либо нечистое», то нетрудно заметить, что цель здесь выражена скорее в виде общего мотива. С другой стороны, современное определение конечной цели реставрационного процесса, предложенное А. А. Аелековым, как действия ради «сохранения во времени историко-документальной аутентичности и достоверности произведения искусства», при всей своей взвешенности предполагает исключение мотива как личностного фактора. Возможно ли это? В дальнейшем попробуем найти ответ на этот вопрос. Пока лишь приведем слова Николая Николаевича Трубникова о том, что цель «является особенной формой специфически человеческого, рефлексивного отношения к действительности»⁶.

Вот в этом замечании заключается принципиальная суть нашей позиции: реставрационная деятельность, как и любая другая деятельность, есть именно человеческая деятельность. Другого просто не дано. Никакая технология, никакие приборы не могут сделать ее иной, лишенной эмоционально-эстетической окраски, особенно если речь идет о произведении искусства. Аутентичность, достоверность, подлинность и любые другие «строго научные» понятия должны непременно получить личностную мотивацию «ценности для меня». Иначе говоря, приобрести форму внутренне, следовательно, и эмоционально, признаваемой потребности, реализация которой субъективирует весь процесс действия.

Если исходить из признанного современной наукой определения деятельности как совокупности всех форм активности субъекта, то необходимо выделить, кроме составляющих элементов деятельности, и ее внутреннюю и внешнюю формы. Все известные суждения о реставрации основываются на представлении, что это «комплекс мер», преследующих некоторую цель, то есть по сути дела предлагается ограничительная трактовка, выражающая одно более широкое понятие через другое — более узкое. Ведь «комплекс мер» — это сумма действий, представляющих внешнюю сторону деятельности. Нежелание видеть другую сторону — внутреннюю — ведет к тому, что мы столь часто сталкиваемся со стремлением отделить «субъективное» от «объективного» в этих действиях, более того, вообще вывести субъективное за рамки реставрационных действий.

Однако любое действие всегда является внешним следствием некоторой предшествующей ему внутренней работы. Действия не могут быть бессмысленными, хотя нередко часть из них и заслуживает подобной оценки. Но под «бессмысленным» мы все же обычно понимаем «необдуманное», что не лишает действие той или иной мотивации, пусть даже парадоксальной с точки зрения здравого смысла. Тем более невозможно исключить внутреннюю стадию обдумывания действий из такого сложного явления как реставрация памятников культуры. Таким образом, реставрация не может пониматься как сумма действий, но только лишь как вид деятельности, а именно — мыслительной деятельности.

В современной психологической науке уже давно пришли к пониманию «полиморфности» мышления, взаимосвязанности уровней, по которым осуществляется переход от сенсомоторного плана к мысли. Утверждение А.Н. Леонтьева: «Принципиальное значение признания такой «полиморфности» мыслительных процессов для общей теории мышления состоит в том, что оно ведет к фактическому преодолению абсолютного противопоставления внутренней теоретической деятельности и деятельности чувственной, мысли и практического действия» — имеет фундаментальное значение для теории реставрации⁷. Такое заключение делает неосновательным не только противопоставление субъективного и объективного, но и эстетического и рационального в мыслительной, а следовательно, в практической, деятельности человека. Проблема состоит в выяснении характера соотношения и механизмов взаимодействия.

Выявление структуры деятельности и ее элементов еще не приближает нас к пониманию типологии реставрационной деятельности. Стремление определить реставрацию как сумму научно обоснованных действий по отношению только к материи объекта выражает тенденцию к обозначению ее как технической и рациональной дисциплины. С другой стороны, подчеркивание творческого начала в реставрации, как это делает Борис Константинович Еремин, ведет к уподоблению реставрации художественной деятельности⁸. Аргументация в пользу одной или другой позиции, отрицание противоположной концепции составляют основное содержание теоретических споров, как это было на Всесоюзной конференции 1968 года в Москве. При этом обычно происходит отождествление «художественного» и «эстетического» и все это, как субъективное и иррациональное, противопоставляется рациональному и объективному.

Если же говорить об эстетической деятельности, то такое определение требует осторожного использования по той причине, что в современной науке нет удовлетворительного объяснения этого понятия в точных границах. При этом заметим, что «эстетическое» обозначает выражение отношения, и поэтому у эстетической деятельности нет специфического объекта. Вспомним здесь замечание Алексея Федоровича Лосева (1893 — 1988) о том, что «Эстетическое, сказали мы, еще не есть художественное, поскольку оно относится к сфере сознания, а не к сфере созданных вещей»⁹. Это означает, что эстетическое может присутствовать буквально во всем, а может почти или даже полностью отсутствовать. Чувство прекрасного есть свойство личности, и оно окрашивает любые действия и часто наполняет их смыслом, выступая в качестве неосознанного мотива вполне, на первый взгляд, «внеэстетического» действия.

Исходя из этого, можно утверждать наличие, причем объективно обусловленных, эстетических аспектов реставрационной деятельности. Отнести же консервацию — реставрацию памятников искусства к сфере рациональной, исключительно научно-технической также затруднительно в силу специфики предмета, на который направляется действие.

Реставрационная деятельность оперирует в сфере культуры. Попробуем наметить ее типологию в контексте понятий культуры. Если воспользоваться определением Питирима Сорокина (1889 — 1968), то культура должна быть понимаема как сумма всего созданного или измененного с помощью сознательной или бессознательной активности двух или более индивидов, взаимодействующих друг с другом или обуславливающих поведение друг друга. При этом культурное предстает как единство двух сторон: совокупности социальных систем и совокупности духовных систем¹⁰. В этом общем посыле содержатся несколько идей, которые дают основание отметить некоторые очевидные моменты, на наш взгляд, не требующие подробной аргументации. Во-первых, это общественный и социальный характер реставрационной деятельности, что, как правило, забывается с легкостью. Во-вторых, историческая динамика культуры определяет самую роль реставрационной деятельности. Взаимодействие индивидов осуществляется не только по горизонтали в едином временном и культурном пространстве. Здесь оно проявляется в формах, или «модальностях» — по определению Моисея Соломоновича Кагана, взаимодействия отдельных субъектов, групп людей, социумов и человечества в целом. Другой важнейшей составляющей культуры является взаимодействие по вертикали, то есть во времени между прошлым и настоящим¹¹. Характерной закономерностью исторической динамики процесса культуры является преемственность, посредством которой и реализуется исторически конкретно «взаимодействие» субъектов во всех его «модальностях». Процессу преемственности внутренне присущ диалектический характер, что обнаруживается в наличии моментов «признания» или «непризнания» культуры прошлого, то есть в действии закона отрицания. Исторический опыт дает тому множество примеров. В эпоху средневековья отрицали античность. Затем искусство средних веков «в XVIIIстолетии вслед за Вольтером считали «ужасным и безвкусным», а затем, на смену презрению к Византии, которую, соглашаясь с Гиббоном, считали упадком цивилизации, пришло, — отмечает В. Д. Лихачева, — сначала внимание к ней, а вскоре и заслуженное восхищение»¹². И так постоянно.

Преемственность, вне зависимости от форм протекания этого процесса, возможна только лишь при условии сохранения самих материальных носителей — памятников культуры. При этом происходит включение памятников прошлого в контекст современной культуры. Другими словами, происходит то, что на языке эстетики называется актуализацией произведения искусства, под которой понимается перевод произведения искусства из потенциального состояния в актуальное.

Реставрация, таким образом, предстает как форма, или способ, физической реализации процесса культурного наследования и в этом смысле подчиняется его закономерностям. Предлагаемое толкование устраняет необходимость причисления реставрации к другим видам человеческой деятельности: научной, технической, художественной и т.д. В данном контексте единственно корректным будет выявление элементов тех или иных видов деятельности, составляющих специфику реставрации.

Коммуникативный характер культуры, искусства и любой деятельности, входящей в эту сферу, очевиден. Хотя при этом отметим, что «общение» трактуется как более общее понятие по отношению к коммуникации, которая выступает как средство общения и означает передачу информации.

В отличие от других видов коммуникативных сообщений, произведение пластического искусства представляет собой одновременно и «источник информации», и ее «носитель». Их нельзя разделить и передать информацию с помощью временного носителя, скажем, оптического или электронного. Вернее, можно передать репродукцию, но тогда искусство перестает быть «общением» и становится просто «обменом» информацией. Специфика реставрации, в коммуникационном ее аспекте, состоит в том, что с ее помощью передается оригинал. Полезно продолжить толкование реставрации в духе теории информации. При этом становится очевидным также различие между «сигналом», посылаемым автором, то есть произведением, и «принимаемым сигналом», то есть произведением, воспринимаемым потомками. Это искажение может быть охарактеризовано как «шум». Применяя понятие «шум» к реставрации памятников культуры, следует учитывать его более сложный смысл по сравнению с «шумом» в информатике. Во-первых, это не только искажение, но и прибавленная информация, подчас исторически ценная для «получателя», иногда не менее самого оригинала. И, во всяком случае, эти «шумы» невозможно уничтожить или стереть полностью. Во-вторых, в процессе реставрации, как и в любом «передатчике», возникают новые «шумы», одни из которых неизбежны как следствие «включения в контекст», другие теоретически устранимы как следы реставрационного вмешательства.

С точки зрения коммуникации процесс сохранения и передачи «сообщения» как части культурного наследования не может быть ограничен только той работой, которую проделывает реставратор, оперируя с тем или иным материальным объектом. Сюда вмешиваются кооперированные виды деятельности такие, как научные технико-технологические исследования, создание условий хранения и экспонирования, искусствоведческая и профессиональная критика, массовая информация и т.д.

В связи с этим зададимся вопросом о том, что же мы наследуем в процессе наследования культуры. Только ли материальные объекты, конкретно воплощающие те или иные идеи? Очевидно, не только их. В противном случае пришлось бы отказаться от понятия о духовной культуре, от той составляющей культуры, которую П. Сорокин определил как «совокупность духовных систем». Это заставило бы нас сделать следующий логический шаг: отрицать процессуальный характер культуры и искусства, то есть то «межсубъективное взаимодействие», которое и составляет суть человеческой деятельности.

Из этого следует сделать вывод о том, что идея или информация, переходя в общественное сознание, может отделяться от своего первоначального материального носителя. При этом в процессе наследования или исторической коммуникации, может возникать потребность воссоздания материального объекта ради сохранения духовно и эмоционально ценностной информации.

В этом, как можно убедиться, проявляется существенное различие между уровнями реставрационной деятельности. В более общем смысле она представляет собой, как уже сказано, один из способов наследования культуры, один из механизмов реализации этого процесса. На следующем более конкретном уровне она представляет собой именно тот «комплекс мер», направленных на материальный объект, который чаще всего имеется в виду. При всем различии этих уровней мы не можем их сепарировать полностью, так как они глубоко взаимосвязаны. Однако, только лишь наметив наличие многоуровневой структуры реставрационной деятельности, можно уже предполагать, что такие ее элементы, как предмет, мотивы и цели, окажутся не однозначными. Эта неоднозначность предопределена самой природой реставрационной деятельности, которая несет в себе элементы и черты различных видов человеческой деятельности.