6. ТЕОРИЯ И МЕТОДОЛОГИЯ.

Или о том, как работают реставраторы сегодня.

В цеховом делении мирового научно-реставрационного ремесла сегодня можно выделить два основных, имеющих свою, наработанную уже, методологию: «цех реставрации музейных и архивных коллекций» и «цех реставрации архитектурных памятников».

Другие возможные - более мелкие и специфические членения «научной реставрации» всегда также возможно причислить либо к первому, либо ко второму из блоков.

«Цех реставрации музейных и архивных коллекций» занят, в основном, сохранением движимых памятников («субъектов памяти»); «цех архитектурной реставрации» - не движимых. Первый редко имеет дело с монументальными памятниками («субъектами памяти»); второй - работает практически постоянно и только с подобными. Реставрации музейных и архивных коллекций проводятся на памятниках («субъектах памяти») культов и искусства, предметах быта прошлого и других. Реставрации архитектурных памятников («субъектов памяти») проводятся в широком диапазоне от проблем регионального, городского или квартального масштаба до проблем отдельных строений и инженерно-технических сооружений прошлого.

Совсем недавно проявилась такая сфера «научной реставрации» как «реставрация техники прошлого». Реставрация ценных ландшафтов прошлого отнесена к архитектурной. Все эти общие планы, в свою очередь, внутри цеха, частенько поделены «предметной спецификой»; реставрации скульптуры и живописи, тканевых гобеленов и прорезной резьбы по дереву, фотографии, культовых сооружений, мостов, парков и т.п.

Специалисты всех этих направлений в рассуждениях о реставрации будут отождествлять её задачи, прежде всего с восстановлением художественного целого былого облика «субъекта памяти» в силу обстоятельств, упомянутых мною выше, в главе 3. Как уже отмечено выше, реставраторы во многом теперь лишь выполняют задачи процесса, забывая о целях своего ремесла и, даже, зачастую, не делая здесь различия. Действительно музейный или коллекционный фонд требует исключительности для своего внешнего вида. Однако нельзя забывать, что коллекцию часто составляют объекты или предметы («субъекты памяти») далекие от искусства и творчества человеческого, но они также подвергаются реставрациям. При этом внутри одного и того же «ремесленного цеха» возникают первые и объективные противоречия в терминологии и методологии.

Более всего это проявляется там, где объектом реставрации является «субъект памяти» бытовых и утилитарных проявлений прошлого. Тоже происходит, когда мы имеем дело с «субъектом памяти» о явлениях из прошлого, таких как, например, устное предание или «субъект памяти» о неких исторических природных процессах и т.п.

Восстановление «утраченной художественности» подобных категорий «субъектов памяти» всегда будет сопряжено с вопросами о предельно спорной реконструкционной достоверности внешнего. Восстановление же утилитарных характеристик таких «субъектов памяти», для современности, практически всегда, за редким исключением, лишено всякого здравого смысла.

В таких случаях сегодня реставратор либо крайне осторожно и бережно сохраняет (консервирует) «остатки художественности и утилитарности» и только, либо (что происходит чаще в российской реставрационной практике) «дополняет утраченную художественность» и «восстанавливает, не имеющую никакого смысла и сомнительно известную нам теперь утилитарность».

«Тонкий мир» «субъекта памяти» (его возможный семантизм, сокральность или что-либо ещё, нам не известное пока) в последнем случае в расчет не берётся вовсе. Иными словами комплексная информация, в этом случае, распыляется и, тем самым, уничтожается большая часть патины, то есть большая часть собственно самого «субъекта памяти».

В архитектурных реставрациях «уникальных интерьеров прошлого» частенько происходит такое. При т.н. «возрождении утилитарности» помещения «людской», какого-нибудь дворца, например, последняя, неизбежно при посредстве латентной информации приукрашивается настолько, в отношении к своей семантической, предполагаемой нами, достоверности, что, в итоге, представляется зрителю уже в виде, далеко удаленном от строгого понятия «людская», да и «субъект памяти» вообще. В этом случае реставрационная практика, подчиняясь неким обобщенным методическим, а не теоретическим, правилам, невольно выполняет функции прямо противоположные своим декларативным целям о сохранении наследия прошлого.

Если вдуматься искренне и непредвзято, то тоже можно заключить и о «восстановлении» других «субъектов памяти» того же дворца: ... тронном зале, фасадах, парке, окружающем его, и т.д. Все, что производиться сегодня реставрационной практикой, в этом примере будет, в лучшем случае, лишь очень отдаленно повторять утраченную внешность патины «субъекта памяти». Всё- всё здесь уже будет другим в отношении к условно допускаемой достоверности: начиная с отметок поверхности грунта вокруг и применяемых строительных материалов до габаритов и (часто) пород зеленых насаждений, методов освещения и отопления... и т.п. Возражать этому можно, но... бессмысленно. Следуя уже выстроенным нами схемам, изобразим результат подобной реставрации схемами (рис.4,5). Не правда ли, получилось очень похоже на составленную нами выше схему в принципе другого «субъекта памяти»? Странно.

Нельзя утверждать, что подобные реставрации совсем не используют комплекс явной и неявной информации (большей части патины) «субъекта памяти». Напротив, при реставрации дворцовых комплексов, в частности, проводиться громадная работа по выявлению её. Результат, тем не менее, практически всегда латентно декоративен. В результате, практически всегда, получается новенькая декорация для съемок фильма на историческую тему, построенная на основах почти исключительно латентной информации об аналогах конкретного «субъекта памяти», а патина последнего получает «новые одежды».

Нигде-нигде, после такого действия, уже и сам реставратор не найдет и частички той «подлинности», созерцать которую доставляло ему искреннюю радость в начале работ. Разве не так, коллеги? Разве не трепет первой встречи с патиной «субъекта памяти» так люб нам в нашем ремесле? Сегодня мы лишаем зрителя любоваться тем же, сознайтесь.

Как часто «получая субъект памяти в работу» мы любуемся (!) его, отнюдь (и очень часто)

«не художественной», замусоренной, засорённой …достоверностью. Где этот сильно действующий, шоковый эффект воздействия «работы времени», ошеломляющий нас вначале; где он после проведённой реставрации?

Цели реставрации наследия, по известной мне литературе, практически нигде, ни в Законах стран, ни в обобщающих статьях о реставрации, ни в методичках, не сформулированы сегодня четко и ясно. В большинстве случаев – это всего лишь политическая декларация очень похожая на постановку задачи типа: «…сохранить для обогащения культурного последующих поколений...» и т.п. Это собирательная формулировка, как цель работы по сохранению наследия никого пока не смущает.

Однако, что очевидно, такие декларации мало похожи на определение предмета в общем и возможной научно-реставрационной деятельности, в частности.

Очевидно и другое. Всякое действие, произведённое человеком разумным - для чего-то или для кого-то, что само по себе не «открытие Америки».

Так вот я убежден, что целью любого реставрационного мероприятия является дальнейшее использование «субъекта памяти» в современной жизни. Как мы выяснили, каждый «субъект памяти» - это комплексная историческая информация, прежде всего. Пытливость человеческой мысли не может существовать без неё. Действие по сохранению «субъекта памяти» следует понимать не иначе как, действие, нацеленное на сохранение «исторической информации» для последующего её использования. Она может использоваться и в обиходной жизни, и в науках, для воспитания и обучения, для повтора забытого и т.п.

Само использование тоже может быть разным: физическим и непосредственным (книги в древлехранилищах и библиотеках, приспособление старых зданий и сооружений); не осязаемым, визуальным (музейное хранение, музыка) и т.п.

Повторюсь ещё раз: цель реставратора – дать потомкам возможность использовать, сохранённую им, «историческую информацию» «субъекта памяти» для своего интеллектуального развития.

Вот почему так важно при реставрациях максимально сохранить патину «субъекта памяти», как главную доминанту всей его историко-информативной сущности, сохранить эту «работу времени», для её использования в качестве информации о прошлом.

Вот чего, по моему мнению, так недостает современной реставрационной практике.

Мы – специалисты отрасли – творцы, повторюсь, и невольно хотим творить…историю в целостном и благолепном обличии… Снова и снова спрашиваю себя: верно ли это?

Мы всё время реставрируем, то есть – воссоздаем, сами порой, путаясь в том, что же мы воссоздаем. Ведь если мы воссоздаем целостность ЯВНОЙ информации, как значительной части «ПАТИНЫ» и «КОМПЛЕКСНОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ ИНФОРМАЦИИ» материального «СУБЪЕКТА ПАМЯТИ», мы неизбежно искажаем все эти понятия (факты !) на свой лад при посредстве «ЛАТЕНТНОЙ ИНФОРМАЦИИ».

В результате этих действий мы получим не что иное, как НОВУЮ ПАТИНУ на подмену прежней – полностью достоверной во всех своих аспектах. Абсурд.

В результате этих действий мы сохраняем, лишь СВОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О НАСЛЕДИИ, а не само наследие, как задекларированную национальную ценность.

……………………………………………………………………………………………………

Может быть, нам не следует ориентироваться на восстановление целостности? Мне сразу возразят: «Мол, без этого не обойтись для использования современностью многих и многих, архитектурных и инженерных сооружений, в частности…». Да, это так.

Я тоже считаю, что без насущных докомпановок в таких ситуациях не обойтись. Стоит ли строго относить такие действия к действиям по СОХРАНЕНИЮ наследия?

Уже беглый анализ проблемы убеждает – да, стоит. Только докомпановки эти ни в коем случае не должны быть построены на материалах подлинной, явной информации «субъекта памяти» или, тем более, малодостоверной латентной информации о нём.

Далее должен последовать длительный аналитический обзор по данному вопросу, который я позволю себе оставить для устной беседы с возможными оппонентами, чтобы сэкономить время и место в сочинении для главного своего мнения.