Для чего нужны дневниковые записи реставраторов?

Помню, когда меня учили оформлять реставрационные дневники, мой руководитель сказал мне:"Хватит мудрить. Реставратор должен быть как чукча: что вижу, то и пою". С тех пор именно по этому принципу я и оформляю дневники. Может быть у кого-то есть иные рецепты?

Не смог удержаться, даю выдержки из последних записей Филатова (мне показалось,там указана значимость рабочих записок):
"На этом и закончилась «моя личная оттепель», пришедшаяся на время начала большой оттепели в стране. Она была недолгой, моя личная оттепель, продолжалась всего-навсего десять лет... хотя, конечно, десять лет в составе человеческой жизни — срок немалый. А предшествовали ей долгие годы лишений, страданий и унижений, когда я жил, скрывая от всех вокруг любые сведения о моем происхождении и судьбе родителей, постоянно готовый к тому, что мне укажут на дверь или, еще того хуже, запрут дверь изнутри.
Право быть вместе со всеми я, в отличие от многих и многих других, не получил при рождении — это право мне пришлось заслужить и доказать, пройдя войну. Я не думал о том, каким образом и в какой форме мне это зачтется — и зачтется ли вообще. Но по окончании войны они «простили» меня, хоть я и не знаю, кто эти они. Тогда я еще не понимал, что полностью и навсегда прощает только Бог и что у людей короткая память. Сегодня они прощают тебя, а завтра забывают о том, что простили, — и ты снова виновен, даже если не знаешь своей вины.
Они «простили» меня на десять лет. Но за эти десять лет жизнь успела подарить мне столько впечатлений, что хватило на всю оставшуюся жизнь, и я уже никогда потом не зависел ни от их милости, ни от их гнева. За десять лет я увидел то, что хотел увидеть, и пережил то, что хотел пережить. У меня есть двадцать четыре блокнота с записями и множество фотографий — и, хоть иногда и не верится, что летописцем и фотографом был я сам, записям и фотографиям в конце концов удается убедить меня в этом.
Я давно уже решил довести книгу моих воспоминаний до «последней Италии» — и остановить ее вместе с поездом на Киевском вокзале. Потому что поезд этот ввез меня в жизнь, которую помню не один я. Другие помнят ее тоже: им и писать о ней. Ведь ценность человеческой памяти определяется не объемом воспоминаний — она определяется их возрастом. Возраст моих воспоминаний гораздо преклонней возраста воспоминаний большинства моих современников — в этом и состоит ценность моей памяти. Если Брешко-Брешковская была «бабушкой русской революции», что так смешило меня в детстве, то я без тени улыбки называю себя «сыном русской революции»... нет, видимо, все-таки «пасынком русской революции», учитывая сложный характер наших взаимоотношений. Я видел двадцатые годы, пережил тридцатые, воевал в сороковые и радовался потеплению в пятидесятые: только об этом я и рассказал в этой книге.
Советский Союз на самом высоком и беспощадном витке своего развития оттолкнул меня так же, как оттолкнула послереволюционная действительность. И только уже в девяностые годы они опять решили простить меня — правда, теперь, мне уже не требовалось их неумелого «прощения». Пусть простит меня Тот, кто умеет прощать — полностью и навсегда."
 Виктор Филатов